Я родом из детства.

Детство мое нельзя назвать тяжелым или несчастным, хотя и не было оно особо звонким и радужным. Обычное. Родители, работающие по сменам, бабушки и дедушки за множество километров и только на каникулах, детский сад и школа советского периода. Напрягало меня в этой советской действительности очень многое. То ли я такая кошка, которая гуляла сама по себе, то ли витало что-то уже в воздухе и детьми  неосознанно улавливалось. Например, учителя и воспитатели в детском саду не были уже для меня непререкаемыми авторитетами, столпами нравственности и небожителями. За это доставалось мне не раз и не два. Я считала неприемлемым вмешательство в свою личную жизнь, даже когда она состояла только из права в одиночестве сидеть на горшке.  Взрослые воспринимались обычными и нормальными людьми, некоторые из которых были злыми, тупыми и подлыми. Фраза «Взрослых надо уважать!» выводила из себя и заставляла спорить до повышенных тонов. Почему? За какие-такие заслуги? Только за то, что они выше ростом и превосходят  размером шапки? А если этот взрослый сволочь редкостная? С тех пор вросло в меня твердое убеждение, что уважать надо достойных людей, а не возраст, партийную принадлежность или счет в банке. А маленьких и старых – не обижать. Некоторых старых можно и не уважать или, наоборот, почитать за их человеческие качества, но обижать тех, кто еще или уже не может за себя постоять и дать сдачи – подло.

Детские воспоминания начинаются с четырех лет.  Зал в обычной двухкомнатной хрущевке на первом этаже, в углу телек на длинных ножках, идет фильм о второй мировой. Телек черно-белый, обстановка в квартире совсем небогатая, и я совсем маленькая и без права голоса. Фильмы, которые значились в программах передач как художестенные, имели большую ценность, так же как и мультфильмы, шедшие невероятно долгие 5-10-15 минут. Опять же передача «В гостях у сказки». Потому что всего две программы и выбор не то чтобы невелик, а его вовсе нет.  И на самом интересном месте у этого телека вырубается звук. Мама с сестрой начинают метаться по комнате и через две минуты убегают к соседям досматривать. Папа, почесав затылок, крутит-вертит этот агрегат, но он непреклонен: не будет звука и все тут. После этого у нас появился цветной (через товаровед и директор магазин) и работал долгие годы верой и правдой. Мама потом строго заявила мне: «Ты не можешь этого помнить!» Ну, почему же? Я повергла её в ужас, рассказав все обстоятельства того вечера в деталях. Она, наверное, испугалась, что я могу помнить еще что-нибудь эдакое. Я, честно говоря, ничего эдакого не помню, но и сообщать ей об этой дыре в сознании не буду. На всякий случай.

Почему запоминается именно это, а не что-нибудь другое? Ответ прост: эмоциональная составляющая. Поразило, удивило, испугало, каким-то иным образом выбилось из общего однообразного ряда дней и навсегда записано в «ежедневнике». Если вдуматься или всмотреться в каждую из этих детских неброских картинок, обязательно проступит то, что послужило «фиксатором»  жизненной «фотографии».

Меня на санках везут в детский сад. Зима снежная, жуткий мороз, я закутана вместе с носом в шарф, одета в темно-коричневую меховую шубу и такую же шапку. Скрип снега под сапогами мамы слышу даже сейчас, если закрою глаза. Сижу и первый раз в жизни ощущаю такой морозище.. Незамотанными глазами, ресницами, обледеневшими от пара дыхания. Ведь все в жизни когда-то бывает в первый раз. Втягиваю носом обжигающий даже через шарф и пахнущий влажной шерстью ткани воздух. У сестры, между прочим, точно такие же меховые одежки, только большего размера. Сколько потом вынесли в своей жизни эти шубы и шапки – только им и известно. Они собрали все окрестные горки, сугробы, санки, полиэтиленовые пакеты и ледянки. По приходу домой меня сначала долго отряхивали в подъезде от гроздьями приклеившихся ледышек, а потом так же долго сушили на батарее вместе с вещами. Промоченность шубы по пояс было совершенно нормальным и естественным явлением, а вдрызг отмерзшие ноги, которые от лежания на батарее пронзало адской болью, преследуют меня всю жизнь. Первое, что замерзает сразу и насмерть при походах по улице зимой  – ноги.

Утренник в детском саду. Из меня сделали узбечку с множеством косичек, нацепили тюбетейку и платье классического азиатского рисунка. Пела песню про верблюда, мотив и текст которой помню до сих пор! Но, самое потрясающее, что на утреннике была мама. Это так редко удавалось, потому что работали родители по сменам. Папа вообще на наши песнопения и светопреставления не ходил. А вот тому, что мама пришла, сидела в зале и смотрела на меня, я радовалась безмерно. Костюм мой так меня восхищал, что я беспрерывно глядела на себя в зеркала, которые покрывали целиком одну стену музыкального зала, за что потом получила «пряников» от воспитателя и музыкального работника.  С тех пор я твердо знала, что нужно ходить к своим детям на праздники непременно. Им нужен тот, кому они будут рассказывать свой стих, петь свою песенку или до упаду скакать свой танец. Только ему и никому больше.  Глаза в глаза, переливаясь и задыхаясь от восторга. И я свое обещание выполнила. За все время пребывания моих детей в детских садах я пропустила только один утренник. При этом мы не оставили ребенка одного на съедение тоске. Был только папа. Но с фотоаппаратом наперевес, с готовой улыбкой до ушей и безукоризненно отрепетированными овациями.

Трехколесный велосипед с невероятно красивыми ярко-оранжевыми шинами. Такого не было ни у кого. Все дети катались на «Бабочках», а у нас было это чудо немецкого велопрома. Велосипед-убийца, на котором когда-то феерично грохнулась старшая сестра и разодрала себе все, что можно было разодрать, а потом, по наследству, и я в результате мини-вело-ДТП  стесала асфальтом коленки до попы  и руки до локтей. Сижу на большой кровати, ноги в зеленке, мама пытается снять бинты, почему-то по-садистски отдирая их всухую и не додумавшись отмочить. Зверски больно, слезы брызжут из глаз. Гляжу, как часть моей нежной, детской шкурки остается приклеенной на бинтовой полоске с каждым новым витком. В довершение, чтобы не продолжать мою «агонию», мама резко и не предупредив, дергает бинт. Все. Концерт окончен, я сейчас умру от потери крови. Однако, выступила всего пара капель, даже обидно. Резюме: физраствор и перекись придумали не дураки, а очень добрые люди, которым жалко маленьких детишек.

Уколы… Как много в этом звуке для сердца детского слилось. И отозвалось очень взрослыми и неэтичными выражениями. Добрый участковый врач назначил алоэ внутримышечно и ежедневно.  Коробочка из нержавейки со стеклянным шприцем, иголки с квадратным металлическим основанием и три кило тоски в детских глазах. Как только ставился для кипячения шприц в этой самой коробочке – мир обрушался, небо скребло по земле и холодные руки страха держали за горло. Почему-то я считала ниже своего детского достоинства показать окружающим, что боюсь. Закатить по этому поводу истерику было вообще унизительно и неприемлемо, да к тому же глупо: все равно заломают и вколят, но потом еще позорить будут целый день. Поэтому холодок внутри никак не проявлял себя снаружи, все тщательно скрывалось.  Пытка продолжалась  часа полтора-два. Шприцу надо было простерилизоваться, остыть и только потом в него набиралось лекарство и втыкивалось бедному ребенку в попу. Теперь я знаю, что одноразовые шприцы придумали не просто из соображений стерильности, но и для того, чтобы не изводить часами маленького человека «предвкушением» «казни». Как известно, ожидание смерти страшнее самой смерти. История с уколами из далекого детства  яркая тому иллюстрация, потому как укол для малыша смерти подобен. Так вот те великие изобретатели одноразовых шприцев, наверное, те же добрые люди, что дали миру физраствор и перекись.

Новый Год, мандарины, запах хвои. В углу комнаты стоит огромная живая елка, украшенная электрическими лампочками и игрушками 80-х. Еще на ней висят в качестве игрушек, привязанные ниточками дорогие шоколадные конфеты. Конфеты воруются, фантики от них старательно, но по-детски коряво заворачиваются обратно, дабы скрыть следы преступления. Родители все замечают, делают вид, что ничего не происходит и никогда не ругают.  На мне синее шелковое платье в белый горошек, на голове – нарисованная на белом листе бумаги моей рукой и акварельными красками корона. К концам пришита резинка от труселей, которая и держит все это роскошество на моей голове. Мама бегает с чашками-ложками-хрустальными бокалами, я вся в предвкушении, в возбуждении и ожидании.  Ощущение волшебства так и осталось. На всю жизнь.  Толкутся по комнатам  домашние и приехавшие гости. Часов в 9 наступит самая засада: всех отправят поспать перед приходом праздника и бессонной ночью. Зачем?! Все равно я никогда толком не засыпала, время тянулось, как мед с ложки и просто нечем было занять себя в кровати. В ожидании чуда время для детей и так растягивается в 10 раз, а тут еще и под одеялом! Хуже всего, когда, провалявшись с час, все же, сама того не замечая, задремываешь. Только проваливаешься в черную дыру сна, как тебя трясут и радостно сообщают: «Вставай! Пора встречать Новый Год!».  И еще полчаса пытаешься вернуть утраченное сознание и возвратиться в колею празднования. С тех пор не кладу спать своих детей в новогодний вечер. Не хотят – не надо.  Потому что он лучше, чем сидение до трех с вылупленными глазами перед телевизором. Предвкушение Нового Года – это самое большое удовольствие. Намного большее, чем сам Новый Год. Поэтому, даже если они потом срубаются, как подкошенные полвторого – это не трагедия. Зато 1 января встанут раньше всех бодры и веселы и будут шуршать обертками от подарков в зале. А мы будем спать.

Мама с папой работают по сменам и раз в несколько лет смены у них совпадают. Оба ушли в ночную, сестры дома нет, она в поездке, я остаюсь одна. Это были самые жуткие три ночи в моей детской жизни. В чем я так никому и не призналась и ни разу не пожаловалась. Гордость не позволила. Я не ложилась спать, пока по телевизору не прекращались программы (а в те замечательные времена заканчивались они довольно рано) и вставала с самыми первыми передачами радио, включая все, что могло говорить или показывать. Так было не очень страшно. В эти три дня жутко вымоталась, потому что от страха засыпала только тогда, когда совсем смаривало. Лежала в темноте под одеялом, боялась и покрывалась холодным потом. Наша тогдашняя собака – болонка по кличке Чапа – в одну из этих ночей практически довела меня до инфаркта. Лежа в кровати, которая стоит аккурат напротив двери,  я услышала цокающие шаги по коридору. От ужаса глаза стали размером с блюдце, дыхание и сердце остановились. Потом небольшой стук. Наконец, дверь в комнату беззвучно распахивается, обнажив черную дыру проема, в котором… никого нет. Я думала, что  поседею. Со страшного перепугу абсолютно забыла про собаку, которая открывает все двери беспрепятственно, оперевшись передними лапами, а из-за невеликого роста с кровати её просто не видно. С тех пор боюсь темноты. Даже сейчас, став взрослой и рассудительной. До сих пор мне кажется, что во мраке есть что-то живое и необъяснимое. И даже когда говорю себе: «Какие глупости лезут в голову взрослой женщины!», какой-то животный и неудержимый страх холодом сидит внутри. Я знаю, что чувствуют дети, боящиеся выключить свет. Я  сними по одну сторону «баррикад», поэтому не отмахиваюсь от их страхов: всегда оставляю ночник, если просят, и учу не бояться.

Как много пришло оттуда, из совсем раннего, где мама и папа молодые, очень длинные дни и такой огромный мир.  Я смотрю на своих детей и думаю, что, может быть спустя многие годы, они будут сидеть и с улыбкой вспоминать, как такая красивая и такая молодая мама вот так сидела за компьютером в свете лампы, смеялась, пила красное вино из бокала и говорила с угрозой в голосе: «Спокойной ночи!». Какой день останется в их памяти? Если бы знать. Я бы сделала его очень красивым.

Один комментарий to “Я родом из детства.”

  1. Jefry:

    Какой замечательный рассказ! Очень понравилось!


© ExpertCook.Ru – Территория профессионалов.
Полная или частичная перепечатка материалов разрешается с обязательной активной ссылкой на сайт.
Рейтинг@Mail.ru